- У меня есть сила воли, но иногда я лежу, и мне лень повернуть ногу, потому что я знаю, что никому это на хрен не нужно.

- Да...

- Я думаю, вот, почему я, к примеру, сижу и говорю тебе: дай мне, скажем.., ручку? Это мир. В нем всё.

- Да. Я знаю... И так вот всегда.

- И, положа руку на сердце, разве не опротивела тебе вся эта канитель? Сидеть, болтать без меры... А ведь мера нужна во всем!.. Да-да! Нет, ты только подумай, в чем мы знаем меру?.. А? Ну скажи! Вот даже слова, это прям-таки некий наркот...-ык, для меня по крайней мере... Ну успокой же меня чем-нибудь!!!

- Наступает эпоха аннулирования языков.., будь уверен, мы прорвемся.

- Куда!!! Ты что, сидя тут передо мной в фуфайке на грязное голое тело, ты можешь быть уверен, что, вот если ты сейчас выглянешь в окно, ты не узришь покрытую воронками бесплодную равнину вместо городского пейзажа? Да подойди и глянь! Я понимаю; город, он никуда не денется, но ты, ты-то ведь можешь стать другим.

- А?.. Я не расслышал последнее слово.

- “Другим”.

- “...-гим”!!! Хм. Здорово, что эта штука лежит прямо на поверхности, и на нее можно смотреть.

- На что?

- Ну, конечно, на мир. Ты ведь его видишь?

- Да, но...

- И я тоже!

- А ты не про-...

- И нечего тут болтать. Я устал, и более не желаю... в-общем, давай, валяй, будь светочем в дебрях моих.., этих.., “заключедоумий”. Бэ-э!..

- Ты мудр, как Минотавр.

- Да, и так же безобразен... О чем ты говоришь? Мамма Мия, чем занимался господь, когда тебя зачали!?!

- У Бога была бессонница...

- О-о-о!.. Мда-а-а! Ну чтож, жму твою руку, ты еще не совсем пропащая рептилия, в тебе есть твердость мысли.

- Вообще, весь земной шар, это большая психушка..,

- Хммм!

- ...херувимчик с ножичком!..

- Ты уверен?..

- ...валгалла сатанинская!!!

- Эй, эй, постой!

- Возмутительная анархия правопоряд-...

- Заткнись! - рявкнул он, стукнув его по темени. - Ты видишь меня? Вот. Я полностью рефлексивен. Как булыжник, как... как бабочка. Смотри: спотыкаюсь, падаю раньше, чем успеваю сообразить, но при этом не теряю способности материться.

- Я тоже. Вчера твоя собака украла прямо из моей тарелки ломтик ветчины, и УБЕЖАЛА. На мою пулеметную очередь высыпала вся коммуналка, на кухне было не протолкнуться. А Петр Палыч так и сказал: слушайте, мол, это великий русский язык, за это, говорит, умереть не жалко. И руку мне пожал; только, говорит, при детях не надо. Не поймут, расстреляют.

- Покровители исскуства боги, а не слесари Петры Палычи... А при детях, это он правду. Ты осторожней при них-то.

- Да-а.. Времена! Ни дать, ни взять - свирепый апокалипсис. Кстати, правильно было: “умозаключений”. Ты уж извини, что я тебя поправляю.

- Поправляй свой галстук! У него мозгов нет! А я своей головой справлюсь. Без призраков.

* * *

- Мия, как льет. А вчерась жарило, мозги вкрутую.

- Оно конечно.

- Куда он запропастился. Не видал Плутарха?

- Неа.

- “Неа-неа”... Вот тебе и “неа”!.. Значит, не видал?

- Во-о-от. И была тьма-а-а...Парам-пам-пам.

- А я видал. Только давно это было. Еще до нашей эры.

- Ишо-о до э-эры!?!

- Ну конечно... А, вот, нашел... Слухай: “...теория государственности, как явление обособленное, не имеет под собой почвы и антигуманна...” Конечно, какая еще почва, перегной что ли!.. Она имеет под собой, я думаю, базу социологическую, вытекающую из инстинкта самосохранения. Ведь вместе выжить легче, так?

- Легше, знамо.

- А в государстве и того проще, так?

- А как же?

- Значит, самоубийство, как идущее вразрез с инстинктом самосохранения, явление антигосударственное?

- Анти!

- Антисоциальное?

- Ага!

- Следовательно, гуманное и индивидуалистическое?

- Самоубийство?..

- Да.

- Гуманное?!...

- Да!!

- Ну!

- Что “ну”! Иди и повесся тогда, раз “ага”! Станешь гуманистом.

- Сам повесся. Я человек жизни, слишком велико во мне биение начала, слишком обширна область непознанного мной пере-...

- Заткнись... О, ч-черт, да это не Плутарх вовсе. А где мой Плутарх? Где мой ПЛУТАРХ!!! Только сядешь почитать, как являются шитики со своими “ага”, “ну”, “знамо”!!!

- Глаза разуй, вон твой Плутарх.

- На хрен мне Плутарх... Чего ты сказал!!

- Да я...

- Нишкни! На первый раз прощаю. Кинематограф страха.

- Веяние судьбы.

- Все обойдется. Слагающим молитвы да воздастся...

- ... от перенасыщенных умами городов.

- Что-о-о! Ядрен башлык.

- Дерьмо сияет над миром свидетелем грядущих перемен...

- Ну-ну! Полегче. Кого куда судьба поместила, тот так и вертится, скрипя несмазанными мозгами своими и трепеща от мысли быть обделенным местом и едой. Ища покой. А мысли-то уж скисли!

- Я не заметил этого.

- Нишкни! Едва тебя поманит длань Мамоны - бежать готов.

- Я протестую!

- Сядь... Играть шута - твое ли это дело! О, знакомая синица прилетела. Там где-то было сало - поищи.

- Вон, над тобой, на полке.

- Так подай! Ума не приложу, куда девалось сало. Куда оно пропало?!

- Что ты несешь! На полке, вон.

- Молчи, я лютею!

- Эй, ты! - взорвался он, вскочив, взмахнул руками. - Тебе ль меня корить! “Я знаю рвущееся небо и глубины, и смерчи и бурун, я знаю ночи тьму!!!” - Рембо корчился и скрипел зубами в гробу. - Во мне лелеет дар пречистая Истар! Я был свидетелем погрома Чаттерзи! Я видел зажигающих огни святого Эльма! Я был слугой их предводителя семнадцать с третью лет! Я... я... я видел пустоту... - он замер. Взгляд его остановился в какой-то несуществующей точке пространства, казалось, он заново переживает сказанное.

- О-о-о! Да-а-а! Мг-кхм-хм! Уф-ф-ффу-у! Пива. Ради бога, пива!

- Сбегать?

- М-м-м...

- Я щас!

* * *

- Вот, только портвейн был.

- О, божественное существо, принесшее человечеству сей дар - пламенный напиток веселья. М-м-м, разливай... Э-э, стой, а тост?

- Да я...

- Задница твоя!.. Хе! Ладно, выпьем, брат, за то, чтобы весь год нам не за что было говорить друг другу “прости”.

- Великолепный тост. Я присоединяюсь... А почему весь год? Ведь не Рождество. Сентябрь на улице.

- О, не будь занудой. Пей.

- Угу.

Он разлил:

- Ну...

- Ура! Я преклоняюсь!!!

- Заметь, экспромт.

Они выпили.

- Хорош!

- Да, портвейнчик ничего.

- Еще?

- Пожалуй, только тост скажешь ты.

- И не смею! После твоих слов я осёл бессловесный. Ну, лей нектар своих тостов в мою иссохшую душу, напои мое жаждущее сердце.

- Эх! - они подняли стаканы. - Тост! Стояла на столе лампа, а мимо полз... таракан. Он приблизился к лампе и говорит: “Вот, лампа, смотри, я, таракан, умею ползать, прыгать, говорить, есть, спать, видеть, слышать, обонять, а ты торчишь тут и только и знаешь, как включаться и выключаться.” - “Да, - подумала лампа, - это так. Но зато я делаю это лучше всех.” Так выпьем же за то, чтобы каждый из нас делал то дело, каким он занимается, свое дело, лучше всех..

Они выпили. Посидели в тишине.

- Эй, ты чё скис?

- А-а... - он махнул рукой.

- Ну, выкладывай?

- Ты вот... а-а, ладно.

- Давай-давай, колись! Чё не так?

- Ты давеча о деле, каким каждый занимается, своем деле... А у меня никакого дела и нету. Бездельник я. Причем ярковыраженный.

Они помолчали.

- Ну и хрен с того?

- Да как же! Это ведь... неконкретно.

- Пфф! Тоже мне! Ладно, не мнись. Ты ведь не один такой ярковы-...

- Да что мне другие! Меня мое, мое волнует!!!

Они замолчали и уставились в окно, на непроглядный мрак воли за стеклом. Было слышно, как шумят древа.

Древа, колеблемые ветром перемен, несущим в город самую что ни на есть, притом, ту самую, ярковыраженную, свежую, солнечную, совершенно неопределимую, но определенно конкретную область ощущений, аннулирующую разъединение пустых, серых, обособленных форм на сгустки в пространстве.

- Моё меня волнует, понимаешь, - еле слышно, примирительным тоном, - что же тут сделаешь. - он встал; вставши, вышел в коридор; там оделся... Пискнула входная дверь, квартирой овладела тишина.

* * *

Стылый ветер гнал по переулкам обрывки газет, пустые пивные банки и поздних прохожих, не жаждущих в сей час пасти судьбу в открытых пустотах далей городских, предпочитая затхлый воздух закрытых помещений мрачной неизвестности за окном. Он впитывал эту неизвестность, отдаваясь закону расстояний с вдохновением начинающего жить; ноги не чуяли усталости.

И ветер не заставлял себя ждать. Свежий, упоительный, неописуемый восторг - глоток северного ветра, рвущего шевелюру с головы, бьющего по щекам, несущего мощь природы хилым созданиям городских жилых геометрий и быстроту и молниеносность мысли невежественным, угрюмым, тупым сынам ужиточных деревенских гнезд.

Подгоняемая, охлестываемая порывами ветра одинокая сгорбленная фигура прохожего, старика лет семидесяти, перекрашенная сумерками в неприметные мышиные тона, привлекла его зоркий до всего судьбоносного взгляд. Шарк-шарк.

Он задумчиво шел позади старика, шагах в двадцати, ступая бесшумно, дабы не посеять страх в слабом сердце незнакомого человека...

...Здесь я работаю, здесь родился, здесь и вырос. Не худо бы приврать для красы, да по совести жизнь-то у меня самая обычная. Мальцом в лапту гонял по проулкам с бандой таких же оборванцев. Домой придешь, мать пожурит, что одежу выпачкал, да забудет скоро. Там уж и ужин. Отец-то мой мастером был на заводе, цехом заведовал. Мать из деревни, не шибко грамотная, но добрая. Жили в достатке. До поры, до времени. Мне-то легше было, я в семье один, мне и внимание, и лучший кусок. Не то чтобы маменькин сынок, просто позже сверстников своих нужду познал. Мне тогда как раз одиннадцать исполнилось, а на заводе стачки начались. Как-то отец мрачнее тучи со смены явился. Сидит, ложкой о миску постукивает и молчит, а у нас с матушкой аж мурашки по коже, дыхнуть боимся. А он тут поднял голову, оглядел нас, и вдруг потеплели глаза-то у него; улыбнулся, взял матушкину ладонь в свою да и говорит:

- А ведь мы теперь, Маш, сила. Рабочий профсоюз. Вот в чем идея свободы-то. А мне предлагали против своего брата идти, рабочего. Осведомителя выискали. Денег даже давали.

- Ну а ты?

- А я им кукиш!.. Только не мастер я теперь; как все, у станка стою.

Новость, что отца моего сняли с должности мастера цеха за то, что он отказался сотрудничать с властями, долбанула меня не хуже отцовой оплеухи. То, что свое, значит, кровное счастье человек может поменять на какую-то непонятную идею, поразила и испугала неокрепший мальчиший рассудок. Ну а далее... Далее было, как в жизни - непонятно, но конкретно и без компромиссов. И абсолютно от меня не зависяще. Просто, наверное, такая судьба...

Захлебнувшись ветром, он вдруг разом, в объеме, ощутил траектории судеб, и своей в том числе; и его понесло по серым улицам вдоль одной из неприметных, извилистых линий, кои, связываясь, переплетаясь, сходясь и разбегаясь, составляют тот самый узор событий, что создает в нас так знакомое нам с детства и так редко нас обманывающее ощущение. Ощущение “я есмь”.

Тонкие хитросплетения отношений теневого рынка. Здесь он был новичком. И, чтобы не вляпаться по самые уши в трясину закона, нужно либо быть коммерческим гением, либо родиться в рубашке. Он родился голым; судьба гнала его прямиком в некое третье состояние отношений с этой частью социума... Она никогда его не обманывала, и еще чуть ранее он стал почти фаталистом, сам того не сознавая. В его ли власти взять банк, когда зов неизвестно чего вдруг ни с того, ни с сего гнал его неизвестно куда, и взор его, отрешаясь, наблюдал не более, не менее, как мозаику психологических джунглей на холсте памяти, что сама по себе была иллюзией, ибо с усмешкой палача орудовала лишь умершими, ушедшими в небытие элементами. Это временами выводило его из себя.

Он постучал ногой по покрышке, похлопал ладонью по лобовому стеклу:

- Сколько стоит?

- Пятьсот банок.

- Это три миллиона?

- Да. У вас-то он все тридцать стоит. Ну... я имею ввиду, в этом месте и в этом времени. - техник замялся.

- Новый?

- Сейчас с конвейера. Тестирован. Два ведущих моста... Да вы уж не сомневайтесь. “Мерс”. Гарантия.

Техник похлопал по серебристому корпусу, хитро глянул на него, подмигнул. А он вдруг страшно засуетился; как веселое взыграло; рывком распахнул дверцу, сел за руль, кивнул технарю: “Беру!” Расплатился, вставил ключ, плавно снял сцепление и выжал газ.

С места тот брал идеально - мягко, легко. Он, сидя за рулем, будто плыл в сладком сиропе обещаний, и в глазах его отражался свет замоложенного неба, нестерпимо белые клубы красоты, что, тщету вселенских правил пренебря, единоборством одолевши гравитацию, в свободе и незнании пути черпали радость славы бытия. Светили небеса алмазным светом.

До электрички он добрался в две минуты. Въехал в грузовой салон, заглушил двигатель, вышел, захлопнул дверцу и сел на свободное место. Сидел и любовался: “Мерс” стоял в салоне, притягивая округлыми формами и серебристым цветом взгляды немногочисленных пассажиров; и по груди у него теплом разливалось сладкое чувство социального комфорта. Теперь-то уж он сам себе голова.. Теперь пусть попробуют... Он отвернулся к окну и в задумчивости перелистывал страницы впечатлений, полученных за сегодняшний день. Мда, Плутарх-то оказался неправ! Или это был не Плутарх. Столбы, деревья, здания, заборы, канавы, здания, поля; но все больше столбы да здания, потом одни заборы... Он свесил голову на грудь и задремал.

- Вы, случайно, не по поводу серого “Мерса” там стояли?

- Это мой!

- Ну, парень, уехал твой “Мерс”.

- Слушайте, но ведь можно как-то догнать. Он мне вот так нужен, мне работать на нем, жить, я студент.

- Он щас где-то у Котлов... Но нет, поезд уже не догнать.

- Слушайте, ну, можно позвонить на конечную, в милицию. Там его задержат, вывезут из вагона. А завтра я подоспею, на следующей... Вывезут?

- Если его уже не вывезли на Котлах. - мент шел в переход, а он бежал за ним, что-то лепетал, надежда угасала, разливалась по телу усталость поражения, равнодушие отчаяния, темень безысходности.

- Как вывезли?!

- Они там просто делают: номер сбили и продали. Или себе оставят.

- Слушайте, а если я вам заплачу..?

Мент призадумался:

- Тебе не подойдет. 15 миллионов и мне пять.

- Это три тыщи банок? Нет у меня столько!!!

Мент пожал плечами и ускорил шаги, а он стоял в путейских лабиринтах, бессмысленно моргая глазами и глядя в пустоту пасмурного неба, затянутого клочьями облаков. Он был растерян, вдобавок голоден, вдобавок заблудился в станционных дебрях. Он выбирался со станции. Прыгнул на какую-то грузовую платформу. Она шла не туда. Он еле успел перемахнуть на другую, идущую в противоположную сторону. “Черт бы побрал эти пирожки-рогалики! Из-за них “Мерс” продул!” Он яростно пнул какую-то болванку, спрыгнул с платформы и, отрешенно глядя в землю, зашагал по шпалам в, как ему показалось, нужном направлении.

Он рассеянно шел по шпалам в, как ему казалось, нужном направлении, не оглядываясь и поэтому не замечая приближающегося электропоезда, не слыша неистового гудка машиниста и лязга тормозных колодок...

...Впереди и сзади была чернота. Вглубь и ввысь открывалась чудовищная бездна. Во все стороны распахивалась необъятность, тревожный взгляд мира не объединял феномены вещей, ибо таковых не было. Существовал мир лишь одной вещи - расстояния...

- Ты тщедушен, оставь себя, ты ничтожество, - говорил город, - пойдем со мной! - несчастный, воображает, будто он в силах покинуть место, на котором его выстроили. - Ты познаешь. В тебе родится свобода. Эта субстанция поведет тебя по твоему новорожденному миру, где сверкание снегов будет греть твое сморщенное сердце. Идем!

Настал час свободы. Он прыгал с льдины на льдину, задыхаясь, теряя тепло и силу, а до берега было еще так далеко. Он легко бы раскрыл недоступную разменявшим-тепло-мира-на-многоликость-вещей сущность происходящего и легко бы воспользовался своим знанием. Но для этого нужно было время, пару минут спокойного молчания. А он не мог остановиться, - льдины плавно уходили под лед, не держа дополнительный вес, и спасение было лишь в непрерывном движении. Он знал, что один из прыжков окажется неудачным, хотя бы по теории вероятности. И не просто неудачным, - губительным. Но какой именно? Узнать об этом можно было лишь совершив их все до одного, по порядку; отдаваясь каждому, как единственному спасению в кругу гибельных обстоятельств; на каждый из них тратя всю свою силу; перед каждым из них замирая на миг, собирая в кулак всю свою волю.

Как кузнечик из дурной сказки для взрослых, он скакал и скакал, а до берега было еще так далеко. Увидеть и постичь смысл прожитой жизни? Оставить след после себя? В веках, в истории, в человеческих сердцах? Хм... Как много лжи в наших сердцах! Знание истории не прибавит мудрости - вспомните притчу об умирающем археологе. Века не побегут вспять, им нет дела до наших неоправданных надежд. Наш след смоет волной океана природных форм - безжалостного тигля вечного бесстрашного экспериментатора. И вообще, - оставлять следы неэтично, даже если это следы на зеркале природы. О, смысл жизни: козел отпущения для целеустремленных трудяг; оправдание для тех, кому труд - тяжкая ноша, и деление на тупых и здоровых тут ни при чем.

...Они неслись по дороге на “Мерсе”. С матерью и Коилом.

Коил устало ныл в пространство, не надеясь уже привлечь внимание. А он вглядывался во мглистое утро красными от усталости и недосыпу... глазами, полными скрытой сосредоточенности, собранности человека, предчувствующего канву событий, но еще не знающего подробностей предполагаемого будущего. Он вел уже пятеро суток, все трое чертовски устали, и мир в их глазах не блистал гранями совершенства.

- Давай, я поведу. Отдохни. - мать села на его место, взялась за руль. - Хочешь повести? - она посадила Коила себе на колени, медленно осторожно взяла с места. Тот утерял печаль тут же, завороженно глядел на дорогу, вертел руль, чуть высунув кончик языка:

- Мама, а зачем дядя поднял руку?

- Ты же знаешь, “голосует”. Ну, подвезти просит...

Уже сквозь дрему он слышал, как визгнули тормоза, качнулся в сторону, когда “Мерс” подрулил к обочине, от души пожелал, чтобы пассажир не оказался болтливым, как половина тех, что они брали ранее, - а брали они практически всех, - и погрузился в солнечный простор сна, развалясь на заднем сиденье, как студень на подносе.

Характер-то у меня не так, чтобы общительный. Балагуром не считают. Да мне один хрен, не беспокоют, и ладно. Суетливых не люблю, силы в них нет...” - судья резко наклонился вперед, жгуче стрельнул взглядом по обвиняемому и что-то быстро начал строчить в блокноте. - “...так и жил в приюте обособившись - отрезанный ломоть. В обиду, однако, себя не давал...”

- Дрались, значит? - судья ухмыльнулся.

- Ну и как вы это объясните? - каркнул судья прокурору.

- Взгляд со стороны и изнутри на все события; как можно меньше соприкасаться с миром человеческих забот, занятий,.. извините, запарок. Типа: “я с боку припека,отдам вам свою дань усилий, и не трогайте меня.” Слегка мизантром. Типа: “я, что сказал - сделаю, а мнение людей мне не помеха.”

Матушка вдруг оторвалась от своей писанины. Лицо ее проплыло через весь зал мимо судей, прокуроров, присяжных и, приблизившись прямо к его уху, заговорило жарким шепотом:

- Проснись, эй, проснись! Глянь-ка - собачья свадьба! Никогда еще столько не видывала.

Он вздрогнул, дико завращал глазами, прогоняя безумие сна, кряхтя собрал ошметки тела, прижался лбом к боковому стеклу.

Через дорогу перетекала целая стая, не меньше полсотни, собак всех мастей и размеров. Мать посигналила, добавив их движениям стремительности, и, когда дорога освободилась, снова взяла с места.

- А где пассажир? - он никак не мог сообразить, сколько же времени он спал.

- Да вышел давно, еще у Х... Хочешь повести? - это уже в адрес Коила. Тот, ясное дело, с радостью вскарабкался к ней на колени и взялся за руль.

- Не надо, - буркнул он и покосился на братилу, - врежет еще нас куда-нибудь.

“Мерс” шел мягко, прямо-таки волшебно. Дитя было вне себя от радости. Внезапно на дороге возник велосипедист.

- Заворачивай!!!

Коил свернул руль, мотор почему-то взревел, видно мать спутала педали газа и тормоза. “Мерс” понесло, раскрутило, кинуло в канаву, потом обратно на шоссе. Откуда ни возьмись возник второй велосипед. Девушка на нем была в спортивном костюме в полоску и босиком. И он увидел крупным планом ее перекошенное в крике лицо, ясные синие глаза. “Мерс” ударил велосипед в заднее колесо, развернулся на скользкой дороге, метко впечатался боком во встречную легковушку... Впереди шел фургон с силосом. “Мерс” вошел под него, фургон стал оседать... О, нет! Нужно обязательно выбраться из машины, ничего, “Мерс” потом выправим. Дверцу заклинило. В окно! Надо выбраться...

- Ладно, выпей море тогда, ежели такой умный...

- Нельзя так, ты ведь никогда не искал, и не знаешь, что это такое.

- О?

- Прости... Я вот думаю, может ли просто половая тряпка временами вызвать...

- ...рвоту?.. Хе, конечно.

- Утихомирь свою собаку, наконец! Из-за нее я радио не слышу.

- Можно сказать, по радио Эда передают. Не истеричь; тоже мне, кисейная барышня. Не кормишь ее, она и брешет. Собака тоже человек...

- Более того, собака чище человека. Она подтирается языком, а человек бумажкой. Что эффективнее? Поэтому собака может позволить себе есть человеческие объедки, а человек собачьи - нет. Тут же скопытится, не от инфекции, так от брезгливости.

Он посмотрел на грязные лапы свои со стертыми когтями, на ржавый остов велосипеда, отряхнулся и тихонько заскулил. Полянку обступали деревья, как суровые свидетели происшествия. Поджав хвост легкими прыжками он понесся вперед, по одной из линий судьбы, где происшествия были как бы узелками на туго натянутой бельевой веревке.

Он вынесся на автостоянку.

- Всыпь этой суке!!!

Раздался визг. Он вглядывался в происходящее и шерсть у него на загривке вставала дыбом. Трое бомжей со спитыми лицами пинали его мать. Одна лапа у нее была уже перебита, морда в крови. Он зарычал и подскочил к ним, пытаясь зубами поймать ногу ближайшего из нелюдей.

- О, и этот здесь! Слушай, долбани его, укусит еще.

Бессилие... Нет, сила! Он потянул за невероятно тонкую струну, и события побежали вспять, мелькали узлы происшествий. Всем скопом они оказались на полянке, где не так давно он бросил свой двухколесный транспорт. Он подбежал к растасканному велосипеду, сорвал остатки цепи со звездочки и стал хлестать изо всех сил железной цепью одного из мужланов по морщинистому лицу. Тот приближался, вздрагивая и пошатываясь; а он орал, размахивая цепью, от которой на лице пьянчужки оставались черные борозды; силы были на исходе...

...- Ишь какой, дерется еще! - мужлан приблизил к нему лицо почти вплотную, а он уже из последних сил махал цепью.

- Нет! - услышал он знакомый до боли, пребывающей во всем его существе, голос. На фоне образины мужика появилось морщинистое лицо старухи. Затем оба лица прояснились в лица его матери и незнакомого молодого человека. Они держали его, он лежал на земле, тело дергалось, трепетало. Молодой человек качал головой, будто не веря в реальность происходящего, не желая, не принимая такого поворота событий. Это был водитель легковушки. Рядом покоились раскуроченные останки “Мерса”. Он заморгал, попробовал вздохнуть, и тут его затрясло, забило, закорёжило; это был шквал боли, страха и отчаяния.

- Умирает... - тихо сказал мужчина его матери.

- О, нет! Я умру вместе с тобой!! Не умирай, прошу! Сделайте что-нибудь, люди! Я умру с тобой!! А-А-А! Не умирай!!! Сынок, милый... МУЖ МОЙ!!!

Его выгнуло невероятной дугой, смерть спешно покинула уже почти бездыханное тело. Он дернулся, захрипел, сделал один вдох, второй. Сердце наконец забилось. Он перевернулся набок, глядя выпученными, без тени мысли, глазами в траву... Там, на листе мать-и-мачехи роились куча светлых огоньков - фей лесных. Господи, сколько же раз ему нужно было просыпаться, чтобы увидеть их! Они разлетались по лесу, по миру, даря жизнь нуждающимся в ней, и поспевали всегда вовремя.

* * *

- Вернулся? Ну что, садись, выпьем. У меня тут как раз пивка початого маненько.

- Ты как вообще тут?

- Да ничего, - хотя было и слепому видно, что “чего”, еще как “чего”. В комнате пахло чем-то затхлым, мусор лежал курганами прямо посреди комнаты.

- А я вот вернулся.

- Вижу.

- Знаешь, город изменился. Он теперь как клоун, весь в макияже.

- Реклама?

- Ага.

- Значит, таки наступило. Так я и думал.

- Чего наступило?.. А?.. Ты хоть выходил на улицу... все это время?

- На фиг. И так все ясно. Я комнатное растение, мне воздух улиц вреден.

- А-а-а, ну-ну.

Он для порядку побуравил Тора глазами, прошел не раздеваясь на кухню, позвенел там чем-то, вернулся с подносом, на коем стояли пара чашек с чаем, бутерброды. Подмышкой нес початую бутылку девяточки.

- Ну что, вернулся, говоришь? - Тор выплеснул чай под стол, налил себе и ему пива.

- Ага, вернулся.

- Ну тогда за... возвращение.

- Тор.

- У?

- Со мной город разговаривал.

- Ну?

- А я отказался. Я... это... ну...

- Да понимаю, понимаю.

Он изумленно уставился на этого мужика с красной рожей:

- Да что ты понимаешь! Я перетрусил, как заяц перед электричкой..., - он опустил голову и добавил едва слышно, - я себе противен.

Пауза.

- Противен, говоришь?.. А я потому тебя и выбрал, - заключил Тор, и стало ясно, что более он не скажет ни слова по этой теме. Они одновременно глянули каждый в свою чашку.

- Тор.

- У?

- Скажи тост. Как тогда.

- Когда?

- Ну.., про лампу, про таракана.

- Думаешь, я... Ну, это... В-общем, я уже не тот.

- Ну что “Тор”!? Я уже миллион лет Тор. И что с того. Для тебя я так и остался дядькой под номером один, не более.

- Я вчера фей видел. Они такие..! Они меня с того света вытащили... Или не они. Но все равно.

- Знаешь, отовсюду можно возратиться, даже с того света. Это не проблема. Но вопрос - что ты с собой привнесешь оттуда. Ежели тебя самого принесло, силком, как куль с дерьмецом, то о каком контроле может идти речь. Но человек - это не ящик с глазами. Человек - открытый зрачок всевышнего. Так выпьем же за то... - Тор замолчал вдруг, не зная, что дальше говорить. Чашка с пивом дрожала в руке. Пауза мертвящая, тоскливая, как дождь за окном, в эту паузу можно было исполнить песню, и никто бы не перебил, никто бы не вышел посреди второго куплета; было тихо и спокойно - непривычное ощущение, не правда ли. Он не стал продолжать тост, молча вылил в себя содержимое чашки, растерянно посмотрел на сидящего напротив него, на... Тот дремал, положив голову на руки. Видна была маленькая лысина среди спутанного хаоса волосни, как белый глаз, прямо на темени. А еще к рукаву пристал кусочек лесной грязи. Но это грязь чистая, от природы-матери, ведь правда? Тор не мигая смотрел на то, о чем уже тыщу лет не вспоминал, о чем забыл, как о несуществующем, нереальном.

- Все не то, все изменилось. Я не знаю, вернее, забыл, кто я. И кто ты. Может быть мне необходимо проветриться? И бог с ней, со смертью. Я не знаю. Город вырос, он сменил кожу, и я не узнаю прежних кварталов, - Тор знал, что если вдруг замолчит, то слезы задушат его; и он говорил и говорил.

- Ну, знаешь!..

- Тихо! Я говорю! Ты думаешь, что...?

- Тор, мы прорвемся. Все будет хорошо.

Он ошарашенно поднял голову, уставился на Тора. Тот качался из стороны в сторону на визжащей табуретке, потрясал пудовыми кулаками и плакал.