|
|
Новый Год.
В один из дней в году, однажды, как будто ни с того, ни с сего, люди сходят с ума, поддаваясь гипнозу всеобщего психоза. Они рубят ели, ставят их в своих жилищах, украшают их ветки режущими глаза своей цветовой гаммой обрывками мишуры. Стадный инстинкт преобладает над голосом индивидуальности. И они даже верят в свое праздничное настроение, и даже обижаются на тех, кто, по их мнению, портит их праздничную идиллию.
Она тоже хочет быть как все; она загоняет в дальний уголок себя ту свою часть, за которую я, не раздумывая, согласился бы отдать свою жизнь. Она не хочет (хотя и может) принять тот факт, что именно эта пренебрегаемая ею и боготворимая мною частичка и есть ее истина, будущее человека. Такое настоящее и такое незаметное. Почему самые лучшие части нас есть самые незаметные? Почему, напротив, все худшее в человеке всегда выпячивается напоказ? Или я чего-то недопонимаю? Или мое видение мира слишком однобоко? Возможно, причина в том, что худшее должно быть видно издалека, чтобы быть уничтоженным или преобразованным. Ибо, если оно не будет бросаться в глаза, то как его обнаружить и тем более искоренить? Я не люблю Новый Год? Я ненавижу его? Вопрос еще тот. С первого взгляда это кажется несомненным, как “гипотеза” об атомном строении вещества.
(Но кто знает, что на самом деле представляют из себя эти пресловутые облака в виде сфер и восьмерок и, глядя дальше, что на самом деле представляет из себя это вещество, если мы можем судить о нем только по ответу на какое-либо воздействие? А что за загадочная вещь, называемая нами материей, отвечает на эти воздействия? Мы не не можем этого знать.) Но не так давно я таки понял, что не сам Новый Год, как таковой, как праздник, как данность, противен мне, но то, КАК мы этот канун отмечаем, ТО, ЧЕМ мы его украшаем и ЧТО после него имеем (речь даже не о потёках рвоты в углах, замусоренных мишурой и бутылками улицах и утренних фонарях под глазами... хотя и о них тоже). Соль в том, что мы, в отличие от зулусов и даже, возможно, так ненавидимых многими караимов, забыли, что такое КАНУН. Что такое переход из одной календарной фазы в другую; совсем другую. И страшно то, что большинство из нас не хочет об этом вспоминать. Мир ведь не рухнет, если мы останемся невеждами. Но он может ускользнуть от нас, вот что обидно. Представляете: целый мир со всеми его переливами и запереходностями, фьють!, ускользает от мутного взгляда землянина, готового отдать жизнь за набор примитивных удобств и странного, тупого, измождающего “веселья”. Я не люблю “их” Новый Год. У меня есть свой, тайный.Мне не нужны удобства, как и тебе, мой друг (если ты читаешь это, значит, ты мой друг, не спорь), мне нужен крик. И не просто крик, но несущий хоть какие-то результаты; боже, ну хотя бы просто заставляющий слегка дрогнуть этот так ладно скроенный и крепко сшитый, но в конце концов невероятно искусственный мирок. Иногда я готов распахнуть окно, свеситься по пояс со своего седьмого этажа, как седьмого круга ада, не держась за рамы, не привязываясь веревкой к батарее, и огласить окрестности душераздирающим криком, переходящим в вой, а затем в булькающее клокотание порванных голосовых связок. Мои зрачки расширяются, скулы немеют. Но я не распахиваю окно (черт возьми, этого уродства и без меня предостаточно). Я снимаю со стены гитару, иду в коридор, сажусь на парапет и играю; сначала тихо, потом все громче; потом... выходит соседка и просит петь потише, потому что я мешаю ей спать.
- Я ведь тихо пою, - говорю я в порыве наглости или боли.
- Тем не менее, заснуть я не могу.
- А вы еще и не просыпались.
Я вижу блеск ее клыков, и добавляю как бы между прочим, не думая о последствиях:
- С каких это пор у нас на этаже поселились монстры?
Она не отвечает; слышно урчание в ее животе; она сыта сейчас; и потому неопасна. Она уходит, просипев что-то на прощание сонным голосом; что-то нежное и непобедимое. Я делаю глубокий вдох, долгий выдох, беру излюбленный септ, играю.
Она считает, что ей надерзили. А я считаю... впрочем, кого это интересует? Даже тебе, мой брат (или сестра), это до лампочки. Ты ведь изо всех сил ищешь СВОЙ рычаг приложения сил, и мои слова для тебя – лишь гимнастика, а мой ограниченный ум – безмолвная, безвольная макивара для жестоких игр твоего развитого интеллекта. Ты оттачиваешь на мне апперкоты максим, клинчи оффтопиков, хуки пустословия.
Вперед, бей, самоутверждайся, братуша (сестрица)! Ох, как я ненавижу элитарность! Ты можешь ходить с глубокомысленным видом, глушить пиво и портвейн, глядя черным взглядом на окружающих тебя зомби с высоты своих 186-ти сантиметров. Но сможешь ли ты полюбить их? Это ведь труднее, чем облобызать прокаженного. Я тоже не могу, но я ХОЧУ, я ПЫТАЮСЬ. Бог знает, что из этого получится.К чему я пишу все это? Я побывал в таком болоте, из коего, второй раз туда попав, уже не выберешься (слишком много уверенности в себе оно забирает). Обстоятельства моей жизни сложились так, что я начал обычную жизнь обычного человека. Из прошлого во мне осталось кое-что: не совсем адекватные реакции на слова окружающих, их поступки. Бесспорно, это мешает мне жить. Но не это главное.
Главное – верить. Во что? Неважно. Просто и капитально верить. В себя. В людей, тенями снующих мимо тебя и по тебе. В природу, такую добрую и безответную, и такую могущественную и разрушительную. Жить.Ведь в конце-то концов нельзя уходить от жизни; или это будет чужая жизнь.
