Web hosting Custom Email SiteBuilder

Мысли мои текут широким потоком знающей свое русло реки, а вот воспоминания весьма отрывочны, какими и положено быть воспоминаниям. Некоторые из них я изложу тут, некоторые перевирать стану, некоторые вовсе утаю. Потому как я хозяин, я рассказчик, мне и карты в руки. А вы - слушатели, с вас и спросу - чуть.

Для начала вкратце об этом фрукте, что будет фигурировать тут, как стихотворец хренов, пьянь безбожная. А также о той полуреальной роже с ухмылкой хитрой и прозрачной плотью. Итак:

- Ммм, эээ,.. ну как же! "Родник", "полянок", что это, как не образ всевышнего в безумной прелести природных красот, даруемых неким полимикозным недостро-...

- О чем ты! Успокойся и просто слушай. Я не знаю, что ты там себе надумал в своей убогой головушке, но бред есть бред, и я ни за что не отвечаю...

-...из того, о чем мы могли бы говорить? Ну-ну. Такой ли я му... хм, мудак, чтобы верить своим ушам именно в этот момент? Вчера, завтра, - пожалуйста. Но сейчас - ни-ни.

- Хе-хе, но морщинки вокруг глаз и выступившие на лбу капельки пота говорят об обратном. Хочешь еще?.. Ага?! Трепещешь? Конечно, не хочешь. Так слушай. Ты будешь спать по-прежнему в сундуке, ты будешь есть грубые эмоции и ты не выпьешь ни капли крови, пока Я не скажу тебе нужного слова. Хе-хе.

- Когда? Хорошо, я скажу тебе, когда, - он лукаво посмотрел на встревоженного духа, - как можно позже, вот когда.

- Вот так. – оставшийся в одиночестве тоскливо посмотрел в окно, за которым бушевала тьма почти южной ночи, приложился к бутылке с жидкостью сомнительного цвета и совершенно непищевой консистенции. Тем не менее удовлетворенно шмыгнул носом, кряхтя поднялся с хлипкой табуретки и вышел через проем кухонной двери, веранду, крыльцо и деревянные ступеньки на уличный простор. Дом, покинутый им, находился на самой окраине маленького городка, уцелев каким-то чудом в вихре цивилизованных битв за жизненное пространство. Совершенно серьезно, это было просто настоящее чудо, какое-то магическое везение, коим, возможно, дом был обязан таинственному обитателю таинственного сундука в углу кухни. Дом сам хранил в себе свою удачу, когда, как и зачем, - незачем, в сущности. Впрочем, я теперь уже и не знаю. Возможно, мне даже незачем все это писать. Может быть, закончить? А?.. Да пошел ты к черту! Захочу - закончу, захочу - нет. Мое дело. Дом тоже никого не спрашивал, строиться ему на этом самом месте или нет.

Когда тот наконец помер от всем надоевшей грыжи, санаторий просто рухнул, похоронив в развалинах собственной плоти тьму народа - ибо за долгую жизнь создателя странного дома в санатории у этого мужлана появились сонмы учеников, кои, впрочем, как и любые ученики, были бесконечно далеки и мыслями, и образом жизни от своего учителя.

Следующим хозяином вышеописанного дома был молодой паренек по имени Коин. Отчего родители не назвали его Коля или Митя, неясно, так как за неимением родителей ни у кого нельзя было этого узнать, а сам адепт был нем, как полено. Говорят, правда, что это не вредило его красноречию, - столь выразительных глаз не встретить было даже... Впрочем, кто знает, мир широк и многообъемлющ, не в пример нам, убогим, так что вот. О чем это я? Ах, да. Коин, будь он неладен. О, не дрейфите, не один я так считаю, хотя и во мне осталась малая часть той силы, что разлил по округе в приступе ли жизненной неистовости, в темени ли души этот молодой человек, кол ему в ноздрю. Этот тип пришел с гор на юге. А оттуда когда-нибудь что-нибудь хорошее приходило, я вас спрашиваю!?! Или предпоследний муссон из той области вас еще не отрезвил? Сожалею, потому как я, подобно любому самому завалящему обитателю дола... Впрочем, ладно.

Ученички прежнего мирно усопшего владельца задумали сделать из деревянного дома музей. Хм. Могёт быть из этого и вышло бы что-нибудь стоящее, только новый хозяин так не думал. Он явился незваным гостем, и смотрели на него косо. Пытались что-то спрашивать, но, как было уже сказано, пацан был нем и на все вопросы так выразительно мычал, тряс головой и махал руками, что вопрошавшие тут же отходили подобру-поздорову. Никто ничего не понимал; парень вынес во двор всю рухлядь, оставшуюся от старого хозяина, поджег ее и все время, пока бушевало пламя, стоял и грустно смотрел в огонь, никого однако не подпуская к зловещему тиглю. Те же, кто попытался прорваться сквозь молчаливую преграду и спасти хоть что-то из раритетов, пожалели о своих патриотических порывах. Одному он сломал руку, другому челюсть. Остальным - судьбу. Ученики с того дня покинули дол и разбрелись по миру, здесь их больше не видели. Было их немного жаль, народ-то они были с норовом, каждый сутью омут, глубок и загадочен. Да только куда им было до Коина. Этот - что глыба среди щебня. Живет в доме и в ус себе не дует. А дом-то, надо сказать, малость запаршивевший до этого, аж весь засиял. Что там Коин после себя оставил, мне уж неведомо, я человек сторонний. До седой бороды дожил паря и благополучно исчез, как и его предшественнички. А потом в доме поселились погорельцы. Да недолго прожили. Явился какой-то якобы наследник коинов, предоставил все бумаги, среди коих завещание. Только в завещании-то было написано “со слов...”, а всем известно было в округе, что Коин немой был, так с каких это, спрашивается, слов..? Но это так, к слову. Ну вот, погорельцам этим и так уж было невтерпеж в доме этом, быстро умотали. А этот фармазон остался жить. Сидит, бывало, на крылечке и чего-то там малюет кисточкой. Худо-о-о-о-ожник, стало быть, ядрена редька. Хе-хе! О чем это я? Ах, да. Этот совсем не похож был на предыдущего жильца, ну то есть, на Коина-то, конечно же (погорельцы, это так, сбоку припека). Весь славненький такой, в пух и прах, и с беретиком, да с мольбертиком. Но, возможно, этот чудик понял что-то такое во всей этой ситуации... Что-то такое, чего мы никогда не поймем, даже если будем сидеть десять тысяч лет без еды и питья и думать, думать, думать. А этот субчик... Мда. Он, конечно, снобяра был и пройдоха, каких мало. И с бумагами пришел. А Коин ни в каких бумагах не нуждался, он был из другого... эх, да что уж там, - из другого мира он был, точно говорю. Говорить-то можно всякое, да только я вот что думаю: позвал его дом, Коина-то. Сказал ему, типа, иди ко мне, будь моим обитателем, а то эти меня совсем доконали, не шарят ни грамма, я, типа, уже загибаться стал, скоро совсем развалюсь. Тот и пришел. Ученичкам шабашик небольшой устроил, давно пора было. А с домом сросся. Сдружились они. Издали-то хорошо видать, когда хозяин с домом ладят. Только дом вообще-то хозяев над собой не терпел. В нем испокон веков жили “обитатели”. Но Коина не стало, художник где-то там в веках затерялся. Хм...

Уже светало. Солнце показало краешек диска, один глаз, второй, выплыло во всей своей тревожной громадности, ощущаемой лишь по утрам и вечерам, из-за горизонта. Нынешний хозяин дома, покачиваясь от штормившего в голове зелья, на этот раз знал, куда идет. Вообще-то такое с ним бывало редко.., да что там, прямо скажем, сегодня он впервые за все время проживания в долу твердо знал, куда пойдет. А до этого? Сказать, что он без просыпу пил, - ничего не сказать. Ежедневное и ежечасное поглощение спиртных напитков самой низкой пробы собственного приготовления стало для него вторым дыханием, основой жизни. И где и как он проводил свободное от дел время, если не сидел в доме и не глушил зеленую отраву, никто, включая его самого, не мог сказать наверняка. Возможно, он посещал неведомые миры, ходы в которые забывал тут же при выходе из них, и это вносило в его жизнь постоянную, безусловную, восхитительную новизну ощущений. Такую, какой могут похвастаться лишь наиболее самоотверженные пьяницы. Это его героическое постоянство в столь щекотливом деле однако было глубоко безразлично окружающим, что странно. Люд-то вокруг жил неплохой в сущности. Чего попросишь – из кожи выпрыгнут, а помогут. Но будто бы какая граница протянулась от края до края, отгораживая мир старого угрюмого дома-развалюхи от мирка новеньких пустых бревенчатых коробочек с тусклыми невыразительными глазами-стеклами. Никто не захаживал в гости к обитателю (помните небось, хозяев-то дом не терпел) этого старого урода, почерневшие бревна стен которого по странному какому-то закону природы от времени становились только крепче. И дело даже не в мореном дубе и не в крепкой разводке, а.., а может быть и в них. Кто знает. И дом глумливо усмехался в спину удаляющемуся обитателю, а может быть в усмешке этой была признательность, и даже.., хм, почему бы и нет.., даже тайная любовь; да, любовь, но не из тех, что заставляет спешно разоблачаться и бросаться в мягкие постели в поисках утоления безудержной страсти представителей противоположного пола, а из тех, что укрепляет корни жизни и движет мирами. Та самая Любовь. А может быть даже ЛЮБОВЬ. Не иначе. И усмешка превращалась в улыбку. А тот, хоть и не видел, да знал. И поэтому ни разу не оглянулся. Шел как всегда, слегка ссутулившись, чуть косолапя. И исчез за поворотом. И направил стопы свои к городскому нотариусу.

“...Я был тогда холодным, бесформенным и ни на что не годным. По понедельникам и четвергам я уходил на свои ночные бдения. Им ничего не говорил. Т. живо интересовался, куда это я пропадаю. Я сохранял в тайне место работы: пусть его, незачем пока распространяться. А дом каждый раз встречал меня каким-нибудь сюрпризом. То ветка сирени на дверной ручке, то обессилевший бражник между оконными стеклами (дарить свободу, это потрясающее, ни с чем не сравнимое чувство). Дом жил, и я это ощущал, не знаю уж, чем и как.

Я стал искать каких-нибудь следов бывших хозяев. Это было нелегко, ибо от Т. было меньше толку, чем от топора без топорища; а все вещи предыдущего жильца уничтожал его наследник. Для меня тут не было тайны; ведь обитали в доме исключительно народ страннического типа, непоседы, да еще всяческие психи. Но то правило, что дом смеется над нашей уверенностью в знании обстоятельств, вела меня по чердакам да погребам строения. Не скажу, что поиски мои увенчались успехом, но кое-что было найдено мною да прибрано к рукам (чтобы после моего ухода, возможно, отправиться в свою очередь на костер вместе с дырявыми носками и рассохшимся мольбертом). Из прочего - старые картины и ворох рисунков, выполненных углем. Судьба? Я смеялся. Художник по типу меня - и нашел картины. А что бы нашел охотник? Чучела соболей и старый дробовик? А гробовщик? Я смеялся, но на самом деле мне было совсем не смешно. Ибо кто-то смеялся надо мной. Я ощущал и это. А потом понял: дому скучно, он развлекается. Как это я раньше не догадался. Я понял; и полюбил дом того крепче. Рисунки были выполнены четкими резкими линиями, кое-где плохо обожженный уголь рвал бумагу. Несколькими штрихами автор умел изобразить то вставшую на дыбы лошадь, то нахмуренный взгляд исподлобья некоего бородача, то воздевший к небу ветви пирамидальный тополь. Картины же были маслом по фанере, без грунта и вне какой-либо системы; не пахло тут ни классическим оптическим смешением цветов, ни импрессионистским смешением красок на палитре. А точнее присутствовало все сразу, но в таком беспорядке, что становилось ясным как день - автор взялся за кисть едва оторвавшись от сохи да топора, и знать не знал о теории и практике живописи. Тем лучше, флаг тебе в руки, безвестный предок..! Растерянность: я зову предком человека, с которым не связан узами кровного родства, да и никакими узами. Лишь тем, что живу в доме, построенном им. Внезапная шальная мысль: значит, родство по жилищу важнее кровного родства, и, вдобавок, крепче его. Как будто гомерический хохот какой-то из частей меня, подозрительно гулкий, со скрипучим деревянным оттенком. Но даже если дом уже поселился внутри меня, как я внутри него, то это не самая ужасная из моих частей. А точнее, вовсе не ужасная. А просто непривычная и загадочная. Пусть воззавидуют и вознегодуют те, кто умеет это делать лучше, чем я. Впрочем, рассматривать картины в пыльном темном помещении не много радости. Я сгреб кучу творений в охапку и вынес в кухню, в буйство света и свежего воздуха.

Так я открыл свою золотую жилу... и терзания совести. Картины мои хорошо покупались, и я ушел со старой работы, тем более, что по ночам мне хотелось спать, а не торчать в конторе, пусть даже пару раз в неделю. В доме все чаще стали появляться разные интересные личности. Пара девушек оставались на ночь; но лишь единожды - им не понравилась гробовая тишина, царящая в доме по ночам, а также отсутствие какого-либо проявления либидо с моей стороны. Больше они не появлялись. А я удивлялся себе; тому, что теперь не нуждаюсь в женской силе, без которой годом раньше не мог сделать и штриха. Мой таинственный предок, и вкупе - его картины, стали для меня источником силы. Я разбогател. Кое-кому из новых друзей по-пьяни рассказал об истоках моего “таланта”. Меня не обвинили, но и не поняли. В-сущности, народу было до лампочки, что там из себя представляет мое творчество и откуда я черпаю силу и идеи. Мои картины оживляли стены городских квартир, построенных не по законам природы, и этого было достаточно. Меня благодарили в письмах и изустно. Сняли документальный фильм: оператор, режиссер, помощники лазили по дому, устанавливали лампы, спорили, командовали мной, перекладывали предметы, переставляли мебель, в-общем, черт-те что! Но никто ничего не спрашивал о месте в моем творчестве кучи старых картин и рисунков в кладовке. Я ничего и не сказал. Исправно позировал с кистью перед мольбертом. Загадочно улыбался, потел от скромности и самомнения. А по окончании съемок, проводив всю братию до грузовика, а грузовик до поворота, не вернулся в дом, а ушел в лес. Ночь прошлялся по опушкам; утром, почти неуставший, но изрядно протрезвевший от всей этой шумихи, с тишиной во взгляде, вернулся в дом. На крыльце, свернувшись калачиком, грелся уж. Почуяв меня, молнией скользнул по ступенькам и исчез в поленнице; дом встречал меня и радовался мне. Я решил, что вкупе со всей своей паскудной мелочностью не стою этой радости.

Он был моим спасителем, но много позже я понял, что дом не во всем мне признался, возможно, жалея мои нервы. Конечно же он видел больше и дальше моего. И бесспорно он отрабатывал свой долг, поселяя нас в своих апартаментах. Долг любого стационарного и переносного строения. Но он не признался бы никому из нас о загадочной субстанции, получаемой им от нашего с ним симбиоза. О том, что она из себя представляет и чему служит для него. Он был оседл, как и любой представитель его класса. Но он являлся настоящим Дедалом среди подобных ему. И он страдал от своей неподвижности. И призывал к себе обитателей. Он выискивал самых неистовых, буйство коих выплескивалось через край терпения разумного и утилитарного окружения, которое изгоняло таких индивидуумов куда-нибудь подальше и надолго. Дом притягивал их, поселял в себе, влюблял в свои серые обшарпанные стены, кормил их, грел, веселил, опекал и временами, осторожно взяв в невидимые длани ничего не подозревающего хозяина, выдавливал из его мученической плоти каплю разрушительного фермента неудовлетворенности. Поглощал ее и забывался в коме, отдавшись грезам, ощущениям другого мира, совершая полеты на крыльях тоски в страну глубочайшей и тяжелейшей неизвестности, в край вопросов без ответов, в обитель невоплощенных снов, прозрачных, как дни поздней осени в преддверии первого снега. Округа в такие дни приобретала странные, никакие черты, законы тяжести и сохранения вещества становились одними из многих допущений, а небо теряло цвет, превращаясь просто в гигантскую толщу воздуха.

Я знал, что и тройная порция кофе не поможет. Поплескавшись над умывальником, сварив кофе и выйдя с кружкой в руках на крыльцо, я... Тут я теряюсь, не в силах выразить то, что произошло. Для ординарной передачи эффекта нужно было бы сказать: “И тут я увидел Его”. Убожество сей фразы безгранично в сравнении с тем, что же я действительно увидел. В-сущности, адекватных фраз еще не придумано, поэтому буду обходиться тем, что имею. Я действительно увидел его. Он сидел возле поленницы на длинном бревне и жмурился на солнце. Был он абсолютно расслаблен, а потом я понял, что он пребывал в безусловном, совершеннейшем, каком-то диком блаженстве; все его существо просто ликовало, светясь радостью. Но, - взмах ресниц, - и наваждение пропало. Он для меня тогда явился просто стариком, присевшим отдохнуть. О странниках я еще ничего не знал. Взгляд его прищуренных быстрых глаз скользнул по мне, я и послушно присел рядом с ним на бревно, протянул чашку, которую он осторожно взял в старческие ладони. Отхлебнул пару глотков, сделал выразительное движение бровями, вернул мне. Я тоже отхлебнул. Вялость моя исчезла без следа, сменившись радостью тела. Глаза старика напоминали два солнечных зайчика, и от него пахло ромашкой. Никогда еще я не переживал подобных ощущений; все вокруг светилось.

Весело, да? Вот и я говорю, дом-то с сюрпризом. Впрочем, это все дальние предки. От них что, кости в земле, да память в сердцах (хотя, в принципе, это тоже немало). Да вот еще потомки. Как этот, Т., которому дом вот только что, вот именно в этот момент завещали. Он, конечно, еще не знает об этом. И о тетради этой не знает, и уж тем более о духе-хранителе. Но это я его так называю, за неимением другого слова. На самом деле он и не дух вроде, ибо словами говорит, ходит в двери и даже жрет, причем за троих, правда, совсем не то, что истинно возбуждало бы его аппетит. Может быть это одна из воплощенных тайн древности, - той поры, когда все было не так, как сейчас, а прямо противоположно. Что, тяжело для понимания? Мне тоже. Лично в моей голове такое просто не укладывается. Ну да дух, не дух, мне все одно, я - пешка, с меня и спрос не по совести. Так вот, Т. этот есть ни кто иной, как потомок того самого Т., что жил в доме при проклятом художнике, ну, при том, что плагиатом занимался. И Т. этот, то есть не этот, а тот, который предок, после ухода художника жил в доме ОДИН. Что, торкнуло? Хе-хе. Вот и я тоже. Так вот, именно - один. И видел он такие вещи, от которых впоследствии поседел, потом свихнулся, а после и вовсе богу душу отдал. Писать-то он, конечно, не умел, но говорил зато с рассвета до заката. Впрочем, негромко говорил и ненадоедливо. И дело свое знал; ибо вести разговор, - это все, на что он был способен, так уж сотворен был. И представьте себе этого Т. одного в доме, без собеседника, без единой живой души. Хотя.., тут я могу ошибаться, и даже наверняка ошибаюсь, ибо кроме души этого Т. в наличии вполне могла быть еще одна душа. Хм. Да-да, именно, Т. стал говорить с домом. И дом ему... правильно! Дом стал ему отвечать. А что умел делать Т., кроме того, что говорил? Он все всегда мотал на ус. И что же он там намотал из этих разговоров? Эх, меня там не было! Знаю кое-что, да это все крохи, не дело. В-общем, рассказал ему дом ни много, ни мало - об истории мира, ну и вкупе о возникновении и развитии этого рода существ, к которым Т. принадлежал. А потом взял да и предложил Т. стать человеком. Вот так с ходу в лоб ошарашил бедного парня. Именно тогда Т. и свихнулся. Поседел-то он еще ранее, когда дом с ним говорить начал. Короче, свихнулся Т. без возврата, окончательно. Это так говорят. А я думаю, что может быть он и не свихнулся, а стал... это... ну... Кто знает, что они там с домом нахимичили, - два сапога пара. Вот он и... это... того... Но предполагать можно всякое, а я говорю лишь то, что твердо знаю, поэтому не моего ума дело – предполагать! Говорят, что свихнулся, значит свихнулся. И баста - об этом. В-общем, такое дело: появился в округе после смерти того самого Т. некий молодой человек. И тоже Т. назвался. Его типа спрашивают “А откуда ты?” Он плечами пожимает и улыбается. “А ты хоть нормальный?” - говорят. “Хошь - проверь!” - отвечал он самым смелым и глазами эдак блистал, не поймешь - то ли весело, то ли грозно. Но скорее и так, и так, кто на что нарвётся. Нарывались больше на второе, народ-то у нас в округе бесшабашный, крутой даже слегка. Но однажды кто-то по-доброму так спросил его (в кандачке-то дело было, это у нас вроде как кабак местный так прозывается): “А Т. вон из того дома не знавал ненароком? Он вроде был одноимец тебе?” Вот тогда паря озадачил народ. Повесил голову на грудь, погрустнел, помолчал так немало. А потом и говорит вдруг вроде никому, а так, в пространство: “Эх, батька-батька! Не радоваться б мне по тебе! Земля тебя съела, и слова ты мне не сказал попутного, ни оберега мне не сложил походного! А я тебя не знаю, да люблю. И по тебе земля велит мне кланяться всякому встречному, да не встревать в околичности, и миновать греха, а пуще всякого - жить в радости. Но болит по тебе сердце мое человеческое, кое от тебя получил, а ты - от хозяина”. И помолчал так опять же неслабо. Хорошо так помолчал, сумрачно. Собеседник же его одубел слегка. А потом Т. снова улыбнулся верной своей улыбкой, что впору тучи разгонять.